asja_nikova (asja_nikova) wrote in bookchallengeru,
asja_nikova
asja_nikova
bookchallengeru

Categories:

Хождение по мукам (А. Толстой, русская классика)

3. Русская классика

В каком-то смысле, это было хождение по мукам не только для Даши и Кати, но и для меня. Прекрасное хождение, ибо писал товарищ Толстой замечательно, для меня – гораздо увлекательнее, чем его великий однофамилец-граф.
С чтением этой трилогии у меня все никак не складывалось. Я заинтересовалась ей, когда мне было лет двадцать, в пору упоенного чтения книг госпожи Устиновой. Есть у нее детективчик про олигарха Тимофея, который из нечестного бизнесмена решил сначала стать честным, а потом и вообще депутатом и «отцом народа». Политическую карьеру ему помогала строить пиар-агент Катерина. Довелось ему познакомиться с семьей Катерины, потомственными интеллигентами, да что там – практически дворянами. И вот Катерина ему говорит, что ее сестру, конечно же, зовут Даша, как же, мол, по-другому. Я тогда была начитана все больше зарубежной и развлекательной литературой, поэтому и в толк взять не могла: почему же вторая обязательно Даша, если первая – Катя. Но не поленилась погуглить. J

«Сестры».

В принципе, названием все и сказано. Петербург и вся Россия накануне революции. Все мечутся, ловят последние ласковые и не очень лучи царского режима. Среди чада и угара литературных гостиных резвятся и тоскуют две юные особы – глубоко и несчастно замужняя Катерина и ее юная, наивная сестрица Даша. Прекрасный пассаж писателя, отражающий его взгляд на сущность дореволюционной женщины-дворянки:
«И повсюду брошены, засунуты наполовину разрезанные книги, йоги, популярные лекции по антропософии, стишки, романы. Сколько попыток и бесплодных усилий начать добрую жизнь! … Ей до слез стало жалко сестру. Ласковая, добрая, слишком деликатная для этой жизни, она цеплялась за вещи и вещицы, старалась укрепиться, оберечь себя от дробления и разрушения, но нечем и некому было помочь.»
Ну-ну, настолько деликатная, что без стеснения наставляла рога мужу буквально же в супружеской кровати.
Даша тоже хороша. То собирается признаваться в любви поэту и цинику Бессонову, то вдруг открывает в себе неведомой глубины чувство к простому инженеру Телегину.
В процессе чтения меня весьма позабавил один эпизод, а именно пассаж прожженного пикапера Говядина. Когда летом, в Самаре, Даша отправляется с ним на прогулку  (нет, ну что за прелесть эти сестренки Булавины?! Одна мужу изменяет, вторая мило прогуливается за городом с женатым мужчиной…) и он начинает ее клеить:
«- Вы гордая, смелая девушка. Вы молоды, красивы, полны кипучей жизни… Неужто вам никогда не хотелось разрушить эту условную мораль, привитую воспитанием и средой? Неужто во имя этой всеми авторитетами уже отвергнутой морали вы должны сдерживать свои красивые инстинкты!»
Каков умник! Красивые инстинкты, ага. Хотя по поводу условной морали, которая для юношей и девушек всегда была разной, я согласна.

Ну, коли есть героини, должны же быть и герои. Каждой даме – по паре. Прекрасный, мудрый инженер Телегин с его размышлениями о России, на удивление свежо и актуально звучащими и сейчас:  «Вот, подите же, до чего у нас все делается глупо и бездарно – на редкость.  И черт знает какая слава о нас идет, о русских. Обидно  и совестно. Подумайте, - талантливый народ, богатейшая страна, а какая видимость? Видимость: наглая писарская рожа. Вместо жизни – бумага и чернила. Вы не можете себе представить, сколько у нас изводится бумаги и чернил. Как начали отписываться при Петре Первом, так до сих пор не можем остановиться. И ведь, оказывается, кровавая вещь – чернила, представьте себе.»
Телегин в чем-то очень прост, хотя и неглуп. Но он честен и перед собой, и перед другими. И в нем есть и интерес к жизни, и к людям, и какое-то сострадание.
Ну, а второй, Рощин, истинный выкормыш дворянской среды. Я – дворянин, мне все должны. Вроде бы – офицер, а в то же время – жалкая, трусливая личность. И то, как он впоследствии поступит с Катериной, которая, в итоге, окажется сильнее характером, чем он, о многом говорит.

«Восемнадцатый год».
Я бы эпиграфом к этому тому сделала такие слова: «Россия, которую мы потеряли. – Россия, которую мы никогда не имели».
В сущности, нет в противоборстве белых и красных ни правых, ни виноватых. Каждый из них сражался за свою Россию. А беда и горе России были в том, что была она у всех – разная.
Телегин: «Вышел живым из мировой войны  и ценю одно – дыхание жизни… Так вот… Примирюсь со всяким строем жизни, если увижу людей счастливыми…».
Вот она разница между дворянином Рощиным и инженером Телегиным: первый во что бы то ни стало стремился сохранить «свою Россию» (все эти упоительные вечера, кучера, балы и «знай свое место, холоп»), второй же думал не только о себе и своем скромном мещанском счастье. И Россия у каждого была своя, как и у крестьян с рабочими она отличалась друг от друга.
«Наша пролетарская сила – разговор. Чего мы стоим молчаливые-то, без сознания? Плотва!»
Вот для Рощина, как типичного представителя своего класса, вся недворянская Россия  и есть плотва, люди и без сознания, и без чести. Всех запороть, наказать, чтобы место свое знали.
Разве не прав Сапожков?
«- Наша трагедия, милый друг, в том, что мы русская  интеллигенция, выросли в  безмятежном лоне крепостного права и революции испугались не то что до смерти, а прямо – до мозговой рвоты… Нельзя же так пугать нежных людей! А? Посиживали в тиши сельской беседки, думали под пенье птичек: «А хорошо бы, в самом деле, устроить так, чтобы все люди были счастливы…» Вот откуда мы пошли… На Западе интеллигенция – это мозговики, отбор буржуазии – выполняют железное задание: двигать науку, промышленность, индустрию, напускать на белый свет утешительные миражи идеализма… Там интеллигенция знает, зачем живет… А у нас, - ой, братишки!.. Кому служим? Какие наши задачи? С одной стороны, мы – плоть от плоти славянофилов, духовные их наследники. А славянофильство, знаешь, что такое? – расейский помещачий идеализм.  С другой стороны, деньги нам платит отечественная буржуазия, на ее иждивении живем… А при всем при том служим исключительно народу… Вот так чудаки: народу! Трагикомедия! Так плакали над горем народным, что слез не хватило. И когда у нас эти слезы отняли, - жить стало нечем…»

Товарищ Толстой в своих размышления о судьбе горячо любимой Родины замахивается устами Катиного случайного попутчика, немца, и на мысли по поводу исторического процесса вообще: «Я много изучал историю человечества. После долгого затишья мы снова входим в полосу катастроф. Вот мой вывод. Мы присутствуем при начале гибели великой цивилизации. Однажды арийский мир уже пережил подобное. Это было в четвертом веке, когда варвары разрушили Рим. Многие готовы провести параллели с нашим временем. Но это ничего. Рим был разложен идеями христианства. Варвары разорвали уже только труп Рима. Современная цивилизация будет переорганизована социализмом. Там было разрушение, тут будет созидании. Наиболее разрушительными идеями христианства были: равенство, интернационализм и моральное превосходство бедности над богатством. Это были идеи варваров, кормивших чудовищного паразита – Рим, утопавший в роскоши. Вот почему римляне так боялись и так жестоко преследовали христиан. Но в христианстве не было созидающей идеи, оно не организовывало труда. На земле оно довольствовалось только разрушением, а все остальное обещало только на небесах. Христианство – это был только меч, разрушающий и карающий. И даже на небесах, и в идеальной жизни, оно не могло обещать ничего, кроме вывернутого наизнанку иерархического, классового и чиновничьего строя Римской империи».

Слова Толстого предали четкую форму моим смутным ощущениям от христианства. Даже будучи весьма воцерковленной (был такой период в моей жизни), я все время чувствовала какую-то фальшь и глубинное противоречие и жизни, и природе.

«Хмурое утро».
«Удивительный был человек Иван Ильич, - ничто в нем не могло затуманить жизнерадостности: раз Даша около него, - значит, мчимся полным ходом к счастью… Как в те далекие, ветреные июньские дни на пароходе…».
Собственно, эта часть трилогии вполне могла называться «Приключения Ивана Ильича», несмотря на то, что сюжет перескакивает то на Дашу, то на Катю, то на Рощина.
Много, много роялей в кустах в этом романе. Прямо вот куда Телегин там или Рощин не прибудут (а второго-то поносило по России, по матушке знатно) – везде друзья да полковые товарищи.

Пожалуй, «Сестры» и «Восемнадцатый год» мне понравились больше, чем «Хмурое утро». Чувствуется, что писатель устал, пишет достаточно не халтурно, нет, но коньюнктурно, что ли. Особенно примечателен в этом плане конец романа. Все это под-фанфары-радостое «мы наш, мы новый мир построим»… Это было хорошо для литературы 20-х, но не 40-х.
Очень интересно наблюдать за отношением писателя к женщине, за тем, как он прописывает свой идеал, коим, несомненно, является Даша. Вот, к примеру, Дашу отправил Телегин в Кострому, подальше от линии фронта. И его сослуживец комментирует это так: «Мол, какая же редкостная женщина, Даша. Нет таких других, так вам с ней повезло-то. Правильно, что отправляете, таких женщин беречь надо». (моя вольная интерпретация, если что).
Ну, вот что такого уникального в Даше? Сам писатель ее постоянно именует «котенком», подразумевая, что она – создание слабенькое, хрупкое, но красивое, цель жизни его, подобно жизни кошки – чтоб было кого по пузику гладить да за пазухой греть, чувствуя себя важным: спасителем и оберегателем.
Рядом с Дашей другой женский персонаж, Агриппина. Женщина, которая пошла на войну рядом с мужем, но не постель ему греть и щи варить, а сражаться за лучшую жизнь, бок о бок. Неуникальный, конечно, случай, но чувствуется, что автору такие, как Агриппина, совсем неинтересны и не по душе. Бой-баба, такую за спиной иметь хорошо – но любить ее, восхищаться ею? Увольте.
По мне, так Даша неинтересная. Она как была котеночком, несмотря на женские курсы, работу в госпитале, жизнь при фронте, так им и осталась. Столько всего пройдено, а личность никак не трансформировалась. Вечный цыпленочек под крылышком Телегина.
Вот Катя… Катя хотя бы выросла. Если мы в начале трилогии имеем избалованную самочку, которая от безделья мается (автор ее, кстати, оправдывает, мается, мол, не потому, что плохая, а потому, что не научили), то в конце мы видим сложившуюся женщину, которая не ищет «где муж, там и мне хорошо», а стремится к поиску собственного места в жизни, которая уже может отказать мужчине, настоять на своем.

P.s. Толстой мне пунктуационно близок. Такой же любитель многоточий, как и я. Обычно шутят, что многоточия ставят [сейчас]те, кто с синтаксисом совсем не знаком. Однако же, Толстого едва ли можно в этом обвинить. Тем не менее, на каждый абзац – по пять случаев многоточия.

Так же подходит под пункты:
11. Книга о выживании
15. Исторический роман или приключение
22. Книга с событиями в дороге
24.  Многослойная книга с параллельным временным сюжетом и/или от лица нескольких персонажей
25. Книга о войне или с событиями на фоне войны
42. Книга  о семейных отношениях.
51. Книга, поднимающая некую социальную проблему. 
Tags: bookchallenge 2016, классика, роман
Subscribe

  • «Горе редко бывает однозначным»

    Книжный челендж 2021, 35. На обложке есть маяк - Филлис Дороти Джеймс «Маяк» Всех нас давно научили – Мы знаем со школьных…

  • Ребус опять в деле

    Книжный челендж 2021, 24. Герой возвращается к старой работе после отставки - Иэн Рэнкин «Стоя в чужой могиле» Джон Ребус, старый…

  • Об украденном детстве и большой любви

    Книжный челендж 2021, 11. Вы заставите *друга прочитать/посмотреть это - Сэм Хайес «Моя чужая дочь» " Молоко потекло секунд через…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • «Горе редко бывает однозначным»

    Книжный челендж 2021, 35. На обложке есть маяк - Филлис Дороти Джеймс «Маяк» Всех нас давно научили – Мы знаем со школьных…

  • Ребус опять в деле

    Книжный челендж 2021, 24. Герой возвращается к старой работе после отставки - Иэн Рэнкин «Стоя в чужой могиле» Джон Ребус, старый…

  • Об украденном детстве и большой любви

    Книжный челендж 2021, 11. Вы заставите *друга прочитать/посмотреть это - Сэм Хайес «Моя чужая дочь» " Молоко потекло секунд через…